А.Г.Раппапорт,
доктор искусствоведения

Архитектура и город явно находятся в тесной исторической и смысловой связи и связь эта кажется столь очевидной и сама собой разумеющейся, что мало кто задает вопрос,   в чем же она заключается. Недавно,  на Иконниковских чтениях проректор МАРХИ доктор архитектуры  Михаил Шубеноков, -  говорил о том, что в градостроительный кодекс Москвы важно включить понятие архитектуры. Не странно ли? – такой, казалось бы, очевидный вопрос оказался  недооцененным законодательным документом. В доказательство необходимости рассматривать единство архитектуры и градостроительства Шубенков приводил фотографии  многих замечательных городов средневековья, но едва ли фотографии современной Москвы могли бы произвести на аудиторию аналогичное впечатление. При этом в Средние века едва ли существовали градостроительные кодексы, в которых этот вопрос был бы решен положительно,  то есть так, как того требовал М.Шубенков.

Легко ли поверить, что стоит только ввести в кодекс или иной нормативный документ понятие «архитектура», как города преобразятся и станут соперничать по красоте с шедеврами архитектуры и градостроительного искусства средневековья. Если у нас в чем-нибудь и чувствуется возврат к средним векам, например в религиозном энтузиазме государства, то никак не в архитектуре и градостроительстве. Ведь даже, не говоря о градостроительстве средних веков,  их архитектура разительно превосходит современную. И это особенно заметно именно на примере новых храмов, все чаще возникающих в наших городах и селах. Даже реконструируя старые храмы, и  притом далеко  не лучшие, наша современная  архитектура продемонстрировала свое полное бессилие , как, например в восстановленном храме Христа Спасителя в Москве.

 

В чем же дело и как именно в этих фактах отражается тесная связь архитектуры и города.
Пытаясь понять это соотношение теоретически, мы тут же наталкиваемся на парадокс –  у нас нет ни понятия архитектуры ни понятия градостроительства.
Мы еще можем порой отличить архитектурное сооружение от  простой постройки, но теоретических критериев такого отличия нет, что и послужило в свое время предметом весьма горячей идеологической полемики  в конце 50- годов прошлого века.
Иван Людвигович Маца – известный ученый и искусствовед такое различие проводил, а его идеологически более ортодоксальные партийные оппоненты его категорически отрицали. При этом ни  сам Маца, ни его оппоненты теоретически обосновать  это различие или его отсутствие не умели. Все кончилось аргументацией, определяемой громкостью тона и количеством восклицательных знаков.
В конце концов, вопрос это решался не в соответствии с теорией, а в соответствии с указанием ЦК и Политбюро.
Острота этого вопроса в середине 20 века в СССР состояла, между прочим, в том, что велось очень активное строительство новых городов и новых районов  в старых городах и вопрос о соотношении  архитектуры и  градостроительства стоял, прежде всего, не теоретически, а практически и проектно. Города создавались, в том числе, заполняясь новыми сооружениями и зданиями, и мера их архитектурности  должна была соответствовать образу города, а образ этот как раз в то время радикально начал отличаться от образов исторических городов.
Историки архитектуры и градостроительства опирались в основном на города и  архитектуру античности, средневековья и  Нового времени – до 19 века включительно, а эстетика нового города распалась на эстетику социалистического города, существовавшую в основном в воображении и эстетику капиталистического города, подвергавшуюся  критике и пессимистическим оценкам как в принципе не способную решить задачу синтеза архитектуры и градостроительства из-за классовой разорванности общества и доминирования частной собственности, в том числе, и на городскую землю.

 

Таким образом, в конце 50-х годов в советской архитектуре и градостроительстве сложилась парадоксальная ситуация. Сталинский ампир был отвергнут, но социалистический реализм оставался в силе, критика модернизма как критика упадочнического капиталистического общества сохраняла свою идеологическую силу, но практически стояла задача перенимать все прогрессивное из мировой архитектуры. То есть практически именно этот модернизм.
Задача эта в традиции философской и научной критики решалась привычным способом – в целом буржуазные теории  отвергались как упадочнические и фальшивые, однако конкретные научные идеи и достижения, в особенности, военно-технические – перенимались и даже похищались.
Так, например, были похищены методами промышленного шпионажа некоторые секреты производства атомного оружия.
В экономике и торговле дело было сложнее. Буржуазная музыка – не столько симфоническая, сколько джазовая и эстрадная подвергалась критике, отчасти же все же имитировалась и понемногу проникала в советский джаз, а самые радикальные образцы ее поступали в СССР контрабандой, например в виде записей на рентгеновских скелетах.
Абстрактная живопись и порнография исключались полностью, но в некоторых научно популярных журналах вроде «Знания-Сила» практиковалась авангардистская графика в области дизайна  техническая эстетика  с одной стороны наращивала свои диалектические теории, а с другой имитировала западные чайники, пылесосы и магнитофоны.
Парадокс состоял в том, что наибольший запрет оказался в сфере собственного советского авангарда, «леонидовщина» все еще была под запретом, а вот  подражание Ле Корбюзье или Мису ван дер Роэ допускалось, при условии  не называния прототипов и авторов прототипических идей.

Импорт западного дизайна шел как по линии официального проектирования, так и путем  челночного ввоза на территорию СССР модных вещиц  из капиталистических стран.

Тем временем в 1958 году был организован фестиваль молодежи в Москве. На котором  можно было у приезжей молодежи выменять шариковую ручку, находившуюся в советских школах под запретом, или пару джинсов. Чем шире становился интуризм тем активнее  шла контрабанда  – но поскольку советские деньги не имели  рыночный ценности, в качестве валюты шла икона. Так экономика и культура сошлись в процесс культурного обмена и инновации происходили в качестве криминальной контрабанды, принимавшей, впрочем широкие масштабы. Со временем к иконам прибавились и произведения художников русского авангарда и некоторые советские коллекционеры в том числе и довольно именитые получали путем продажи или обмина Поповой, Розановой или Клюна немалые выгоды.
Со временем и государство уразумело, что этот рыночный товар можно использовать и тогда заграницей начали выпускать книги с репродукциями икон из русских собраний или труды Хана Магомедова о русском конструктивизме,  в то время как выставлять эти же предметы в собственной стране было крайне затруднительно и требовались особые  связи и силы, для выставок Татлина или Малевича, например в  наукоградах.
Парадокс состоял в том, что таким путем  шедевры русского искусства  были приравнены к  запрещенным и зловредным образцам западной культуры, экономика уравняла то, что идеология считала несовместимым. Издания книг Хан Магомендова в ГДР имело смысл именно потому, что их легко было продавать в ФРГ, и ГДР получала при этом  доход от экспорта, а советские люди привозили эти книги из-за рубежа как пластинки Битлз или Альбомы абстракционистов. Аналогична была судьба и русских философов, которых до 90-х годов советские  читатели могли поставить себе на полки только благодаря Самиздату или  Имке-пресс.
Вот в этой парадоксальной атмосфере появилась книга А.Иконникова «Эстетика социалистического города», в которой осуществлялся импорт модернистских идей под вполне социалистическим соусом.
Дальнейшее развитие советского модернизма в 1960-1990 годах шло по этой же схеме – заимствования модернизма под прикрытием либо соцреализма, либо под такой вербальной критической мимикрией, как если бы речь шла о чисто технических материях, гигиене, экономике, технологии строительства, транспортных коммуникациях и пр.
Вот где сыграла свою историческую роль невнятность в  понимании архитектуры как искусства и как техники. Архитектура перебегала границу систем, прикрывшись техникой, а впоследствии и наукой и в СССР стали импортироваться всякого рода  семиотические, экологические и  психологические теории.

Кончился этот маскарад лишь в годы перестройки, когда в духе «гласности» зеленый свет получили и философские исторические и политические идеологии разного сорта.

Однако, вернемся к теме «Архитектура и город». До сих пор мы рассматривали отношение этих понятий в свете идеологических, теоретических или философских концепций. Теперь попытаюсь поставить вопрос иначе – нельзя ли рассматривать отношение архитектуры и города непосредственно, без опосредующих его интеллектуальных и политических идей.  Что касается интеллектуального образа города и архитектуры – то этот вопрос вновь уводит нас в теорию, а вот политический смысл отношения  архитектуры и города дает услышать понятие города в самой политике. Ведь политика как буржуазия – понятия, образованные от города, это явления городской культуры и городского образа жизни.
Политика – явление, родившееся в античном городе и означающее  городскую жизнь во всех ее изменениях связанных с проявлением общественной воли. Политика обхватывает право, экономику города, управление городом, организацию городской жизни и строительства, воспитание молодежи, ведение войн и расширение территорий.
Античное понимание политики связано с демократической идеей участия всех свободных граждан города в его  жизни. Но жизнь граждан античного города еще тесно связана с сельским трудом и земельной собственностью
Буржуазия – от слова бург – то есть крепость и город, относится к жизни населения не связанного с сельской работой – это чисто городское сословие , живущее по законам постепенно отвоевываемой автономии. Город имеет свой собор, куда могут войти все граждане города, ратушу или муниципальное управление, силы охраны порядка в городе и силы обороны города и его населения.
Город средних веков, развиваясь в промышленный город 19 века, рождает два сословия – класса  собственно буржуазии – то есть горожан, владеющих производством или торговлей и пролетариата, горожан, располагающими  только своими руками и трудом.
Города средневековья образуют многообразие типов – определявшихся их размерами, расположением по отношению к дорогам и рекам, портам, разного рода священным местам.
Европейские города средневековья в большинстве своем происходят от римских военных лагерей ( каструм).
Эти города и стали  прародителями современных европейских городов.
Из античных городов   обрели особую известность Афины, Иерусалим, Рим, Вавилон, Александрия, Фивы.
Особый класс городов составляют города Дальнего Востока, Средней Азии и России.
После открытия Америки Колумбом  начинают формироваться и расти американские города, которые отличаются от европейских городов.

 

Проблема, которую я теперь формулирую, звучит так – как развивается архитектура и город  и каково их влияние друг на друга. Можно ли считать их двумя независимыми началами, которые вступают в сложные исторические взаимодействием и приводят к неожиданным эффектам, и чья роль в этом взаимовлиянии доминирует – города или архитектуры.
Моя идея состоит  в  том, что архитектура и город образуют два квазиорганических  феномена, отчасти зависимых от человеческой деятельности, отчасти же определяющих самую деятельность, а само их воздействие друг на друга опосредуется деятельностью, сохраняя в то же время, и автономию от деятельности. Можно рассматривать города и архитектуру как порождения деятельности (организованности деятельности), но можно рассматривать и деятельность как порождение архитектуры и города (феноменов тектосферы – по словам А.Косинского).
Если  те или иные инициативы проектировщиков и законодателей могли бы иметь решающее значение на развитие архитектуры и градостроительства, мы должны бы были  основное внимание уделять мотивации этих инициатив их обоснованности как в отношении исторического прошлого, так и в отношении перспективы. Но если сами эти инициативы не могут оказывать решающего воздействия на процесс урбанизации и дезурбанизации, то и развитие архитектуры и влияние процессов расселения на архитектуру обретает  своего рода независимость от планово-проектной инициативы.
Значение рационального сознания в развитии  архитектуры и градостроительства, как и развитие общественных систем в начале 20 века, возможно, было переоценено под влиянием марксизма, предполагавшего что отмена частной собственности и социализация  процессов производства и распределения  кладет конец стихийным процессам урбанизации и расселения и открывает широкую дорогу для планово-проектного преобразования всей планетарной поверхности.
Рудименты такой планово-проектной ориентации сохраняются и сегодня в системах бюрократического управления и  организации, в частности в убежденности в том, что соответствующее интересам архитектуры  составление разного рода нормативных документов, вроде кодексов городского строительства или генпланов вполне способно влиять на тенденции в развитии как градостроительства, так и архитектуры.

С другой стороны новейшие методологии  управления выдвигают на первый план системы проектной и управленческой стратегии, как определяющие  целенаправленное развитие систем деятельности и, соответственно, систем расселения.

Подобные оценки кажутся, несомненно, необходимыми для организации  массовой деятельности и недооценка плановой и проектной инициативы не дает возможность построения эффективного управления. Но, в то же время, у нас нет достаточно достоверного основания полагать, что методологическая рефлексия проектных и плановых инициатив достаточна для  обеспечения  достижения тех или иных социальных целей в разных масштабах организации  деятельности. Не исключено, что в больших масштабах проектной культуры и этих методологических средств не достаточно для осуществления планомерной реорганизации расселения, удовлетворяющей  фундаментальным ценностям и задачам развития общества.
Если вернуться к вопросу о взаимовлиянии архитектуры и города, то в этом – частном по отношению к вышеупомянутой проблематике – вопросе  можно найти какие-то  специфические  связи и отношения, способные пролить свет и на более широкие проблемы рационального и иррационального в управлении социальными системами.
История архитектуры и градостроительства 20 века сегодня уже достаточно ясно свидетельствует о том, что в нашем распоряжении нет ни ясного представления о природе города, ни отчетливого понятия архитектуры. Проектные эксперименты  постоянно демонстрируют попытки справиться с городом методами архитектурной логики – создания геометрически схематизированных решеток или ансамблей.
Проекция схем рациональной организации на примере города-сада, новых спальных районов, новых центров городов и даже новых городов демонстрирует  подчинение урбанистических структур рациональной схематике архитектурного проекта, что в конце концов приводит эти города к безжизненным  пустым территориям, резко снижающих уровень экзистенциальных потребностей человека в стремлении к санитарии, удобствам коммуникации или регулярности обслуживания.
Напротив, проекция средовых свойств города на архитектуру уводит архитектурное творчество из проектной логики, что  и делает  достижение средовых ценностей недостижимым в проектировании.

Город и архитектура  кажутся  с одной стороны теснейшим образом связанными и порождающими друг друга, с другой стороны они же оказываются несовместимыми и враждебными друг другу.

Эта внутренняя несовместимость города и архитектуры или городской среды, городского организма с единицей отдельного здания или ансамбля не имеет ясной теоретической интерпретации.
Возможно, что тайна этого парадоксального соединения взаимопорождения и вазимоуничтожения кроется в несоответствии динамики изменения масштабных характеристик урбанизированной ткани, или в темпоральном разрыве большого и  малого времени.
Мы до сих пор еще не можем  отчетливо представить себе нефункциональные, символические и феноменологические свойства строительных инициатив и сред, степень сакральности или функционального прагматизма в организации  пространства и среды.
Такого рода вопросы часто выводят теоретиков к проблемам онтологии  архитектуры; онтология городских сред рассматривается реже, так как градостроительство намного менее развитая сфера профессиональной рефлексии, чем архитектура, и она сегодня представлена множеством не стыкующихся сфер  антропогеографии, экологии и антропологии, когнитивной психологии, технологии  коммуникаций и символики жизненных миров.
В попытках онтологической редукции этих сфер к единой парадигматике у нас нет достаточно операциональных ориентиров и критериев, а соотношение интуиции и рациональной  стратегии действия не может найти соответствующих поддерживающих их институтов, вследствие общего перекоса организационной практики в сторону бюрократического формализма или технического схематизма. Ссылки на самоорганизацию, синергетику, хаос и  случайность  остаются вне попыток их соединения в своего рода органон теоретического понимания.
Едва ли наука и научные методы способны в принципе дать основу для такого синтеза. Но выход за рамки научной рациональности не  может опереться на иные институты, имеющие равную авторитетность для разных частных инициатив и  привычек.
Мне кажется, что оказавшиеся на периферии  современной мысли архитектура и градостроительство, именно в силу своей маргинальности, могли бы найти в себе силы для инициации дискурса, направленного в сторону  нового понимания этой проблематики.
И признание несовместимости архитектуры и градостроительства как парадоксальной ситуации  могло бы послужить своего рода прототипом для развертывания этого дискурса в разных направлениях.
Часть II