Фиксируя парадоксальное взаимодействие архитектуры и города, мы  ставим теорию архитектуры перед новым кругом проблем и парадоксов. Влияние архитектуры на город и его среды, кажется, вообще не может быть оспорено – каждое новое здание в городе как-то меняет город и  порой в лучшую, а порой и не в лучшую сторону. Строительство средневековых соборов радикально изменяет  смысл города и городской среды, но новые архитектурные ансамбли парадных площадей в Алма-Ате, Ташкенте или Бишкеке, Новый Арбат М.Посохина в Москве  или небоскребы в старом Лондоне едва ли могут быть оценены столь же однозначно. Трудно сказать, что принес  с собой новый бизнес центр в Москве. Пока что он производит впечатление приземлившегося на ее территории отряда НЛО. Попытка посадить такое НЛО в виде Охта-центра в Санкт-Петербурге  вызвала бунт на корабле так что  даже публика, давно отученная от архитектуры, восстала.
Возникшее в середине 20 века новое понимание городской среды и средовой подход в  архитектуре, был явно внесен в архитектурное мышление самим городом, и когда  бомбардировки  времен второй мировой войны  уничтожили центры многих европейских городов стало очевидно, что благие намерения модернистской архитектуры больше убивают, чем рождают.

Сам по себе средовой подход проник в архитектурное мышление  через эстетику городского пространства начала 20 века, в русле формальной школы и работ Вельфлина и Бринкмана,    но тут же превратился в культ пространства, которое и родило смертельный для города функционализм. Его дальнейшее влияние шло в архитектуру уже косвенными путями – через литературу и фотографию.  В итоге же мы видим схождение обеих линий в невозможности применит средовой подход в архитектурном проектировании или такое его применение, которое среду как раз и уничтожает.

Воспетый Ремом Кулхасом Манхэттен – как феномен городской среды – сделался популярным клише для урбанистических и архитектурных проектов на всей планете, но сам Манхэттен рожден не чувством городской среды, а именно отсутствием  городской культуры в США, строивших свои города буквально на пустом месте. Оказывается, что дух европейского города в американскую архитектуру проникал не в урбанистических, а в архитектурных образах Эколь де Бозар. Манхэттен оказался все же совершенно уникальным образцом, не привившимся и в самих США. Парадоксальное неприятие Манхэттена Ле Корбюзье, приехавшего в Америку в 1935 году и  пытавшемся противопоставить  лесу небоскребов какой-то парк своих воздушных кристаллов  свидетельствует о парадоксальном несходстве двух разных антигородских тенденций, выросших на  европейской и американской почве. Столь же парадоксальны и дезурбанистические идеи русского авангарда у Малевича, Милютина, Гинзбурга или  концепции  Баухауза, Таута и Гилберзаймера в Германии.
Все эти парадоксы говорят о том, что взаимовлияние архитектуры и градостроительства, зданий и города   никак не укладываются в классические концепции ансамблевой композиции  19 -20 веков и теоретические  схемы «городского дизайна», развивашиеся позднее Э.Бэконом и К.Линчем.
Если модернизм в  целом  шел за Корбюзье и дезурбанизмом, то постмодернизм оказался настроенным  более оппортунистически и видел в городе уже не напряженный физиономический портрет горожанина, романтической личности. Сколько инфантильного игрового путешественника и туриста.
Рефлексия городской среды вытолкнула  профессиональное воображение так далеко от породившего ее города, что сделало из архитекторов своего рода луддитов городской культуры, ущерб каковой операции только сейчас начинает ощущаться нами в  миллионах гектаров обезвреженной от дыма, а заодно и от духовности,  новой функционализированной  городской среды и архитектурных объектов. Функционализация городской жизни превратила ее в схематику коммуникаций  между производством и потреблением, а также проникло и в самые сферы производства и потребления. Ускорение  коммуникационных процессов, ставшее возможным  с помощью  конвейерных линий, автомобиля, поезда, метро, лифтов, эскалаторов, самолетов и   далее телефона, радио и интернета сделали пространство  абстрактной проекцией времени, точнее моментальности.

Это пространство лишилось субстанциальности и сделалось своего рода  социальным вакуумом,  в котором только солнечный свет продолжает  оставаться напоминанием о земной привязанности бытия к телу.

С другой стороны мы теперь можем иначе смотреть на традиционную проблему национального своеобразия архитектуры, которое имеет смысл связывать не столько с тенденциями распространения   орнаментальных архитектурных стилей, сколько с особенностями формирования городских поселений в разных странах.
Теперь мы ясно видим, что формирование городских поселений в средневековой Европе, России на Востоке и в Средней Азии, в США, Канаде и Австралии, Индии  и Японии  имел различный характер и  сохраняет в своих традициях  эти исторические  формы и тенденции городского уклада и образа жизни.
Эти сформированные тысячелетиями и столетиями традиции сегодня под влиянием глобализации приходят в ранее невиданно быстрые  технические взаимодействия и распространение не только стилей, сколько технических средств и приемов организации среды и пространства – скоростные автомагистрали, гигантские вокзалы и универмаги, высотные задания офисов – это уже не столько черты архитектурного стиля, сколько новые технические средства и схемы не художественной и смысловой, а функционально-типологической композиции. То же самое можно сказать и о сооружениях жилой среды – жилых домах, школах, спортивных площадках и пр.

Мы живем в мире не столько традиционных стилей, сколько в новых архетипах технической культуры и ее схем, оформляемых средствами символического и коммерческого дизайна.

Города прошлого были симбиотическим  сплавом технологий средних веков, имевших и пространственные и временные масштабы иного порядка. Масштабы  современной техносферы растут в пространстве и сокращаются во времени, скорость коммуникации  позволяет  сжимать этим пространства и расширять временные интервалы в непривычных для нас пропорциях.
Архитектура как традиция и профессия, отколовшаяся от средневековой ремесленной практики,  интенсивно впитывает в себя все эти категории и  масштабы техносферы. Остающаяся от ремесленной эпохи интуиция и так теряющаяся вследствие  семиотической трансформации проектирования (введение чертежа, расчета и словесной интерпретации) быстро впитывает в себя новые технические и технологические категории мышления и вытесняет рудименты ремесленной практики, воспитанные коллективной ручной работой цеховых мастерских и лож.
На этот процесс можно смотреть и понимать его итоги  с разных сторон.
Инновационно-прогрессивный взгляд приветствует освоение новейшей технологии мышления как безусловное требование развивающейся экономики.
Традиционный взгляд консервативной, стабилизирующей этики,  напротив, подчеркивает, что в этом освоении теряются собственно человеческие ценности и формы существования, что ведет к  такому «развитию» индивидов и социума, которое  превращает человека в насекомое, а общество в «человейник».

Необходимость одновременного развития технологий и сохранения человеческих ценностей провозглашается на словах, но на деле никак не реализуется, прежде всего, вследствие отставания теоретического осмысления этих динамических процессов.

В частности в свете этого парадоксального совмещения требований может развиваться критика методологий, не учитывающих скорости и масштабы организации деятельностей и соотношение в них ценностей  (ориентированных на вечность) и целей (ориентированных на функциональное, короткое время).
Города и человеческое сознание формируются в более медленных процессах, чем научные открытия и их техническое освоение в эпоху НТР.
Попытка совместить  темпы научной и социальной революций предпринятые в начале 20 века художественным и социалистическим авангардом привели к плачевным результатам и последовавшей за ними  радикальной реакции отказа от адекватных мер управления социально-культурным и технологическим развитием.
Несоответствие скоростей научно-технической и социально-экзистенциальной рефлексии ведут ко все новым и новым уродливым симбиозам повседневности. Стремительное обогащение при полном отсутствии  культурного опыта приводят к техническим суррогатам экзистенциального режима – экстремистским формам наслаждений и социально-поведенческим экспериментам, распространению наркотических форм культуры в разной форме: химической, (то есть  приему наркотиков),  телевизионно- созерцательной ( мании спортивных фанов и болельщиков,  сериалов и модному потреблению, шоппинг, ускоряющаяся смена гаджетов и пр.), туристической.
Эти формы современной реакции на несоответствие скоростей и масштабов распространяются  в глобальном масштабе с огромной скоростью и чреваты катастрофическими последствиями типа планетарной клаустрофобии, депопулязизации, аномии* и пр.
Все в большей степени становится ясным, что архитектура и города- то есть натуральные формы организации смысловой среды  в силу своей  исходной инерции (которую новая технология стремится  преодолеть), соответствующей инерционности ландшафтно-экологических условий и  биологической природы человека, могли бы противостоять этой разрушительной тенденции и  выступить в роли демпфирующей и стабилизирующей среды существования.

В свете такой перспективы я и говорю о возможности становления нового профессионализма архитекторов, в котором были бы каким- то образом  отрефлексированы и поняты  аспекты несоответствия архитектуры и градостроительства, как  следствия  динамики развития традиционных структур расселения и  способы современного производства артефактов.

* Аномия – состояние общества, при котором наступает дезинтеграция и распад системы норм, которые гарантируют социальный порядок . Sir35
Начало
www